Поэзия, поэты и Музы
Выпуск 118
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
Поэзия для Владимира Ивановича Даля — не просто стихи. Он определяет её широко: «изящество в письменности; все художественное, духовно и нравственно прекрасное, выраженное словами, и притом более мерною речью». Но тут же добавляет: «Поэзией, отвлеченно, зовут изящество, красоту, как свойство, качество, не выраженное на словах, и самое творчество, способность, дар отрешаться от насущного, возноситься мечтою, воображеньем в высшие пределы, создавая первообразы красоты». Для Даля поэзия — это состояние души, а не только рифмованные строки. И тот, кто этим даром обладает, — поэт.
Слово поэт пришло в русский язык из греческого, образовавшись от poiētēs (творец, создатель). Долгое время в России пользовались его прямым заимствованием через латынь — пиит. Это слово встречается у Ломоносова, Державина. И конечно всем знакомы строки «Памятника» Пушкина: И славен буду я, доколь в подлунном мире, Жив будет хоть один пиит. Однако к XIX веку «пиит» звучало уже архаично, став уделом старых одописцев, и даже шутливо — как ироничное прозвище. Но Даль включает его (причем в женском роде) в статью как синоним: «Поэт, пиита, человек, одаренный природою способностью чувствовать, сознавать поэзию и передавать ее словами, творить изящное; стихотворец». Современники Даля уже говорили «поэт», и это слово утвердилось как нейтральное и высокое одновременно.
Даль пишет и о поэме: «поэтичное повествованье, стихотворный рассказ целостного содержанья». Жанр в то время переживал расцвет: «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан» Пушкина, «Мцыри» и «Демон» Лермонтова, наконец, «Мертвые души», гоголевская поэма в прозе…
Помогали их создавать музы — не только греческие богини-покровительницы науки и искусств или, как отмечает Даль, в переносном смысле — «изящное вдохновение, художнический дар», но и… бананы. Первым значением в статье «Муза» у Даля идет… бананник! Получается, съел банан — написал шедевр?
Шутка остается шуткой, но она напоминает нам, как Даль любил соединять книжное с народным, греческое с тропическим, высокое с бытовым. Его словарь — это своего рода музей (тоже, кстати, одного корня с музами), «собрание редкостей» языка, где у каждого слова своя история, иногда очень неожиданная.
