Этюд четвёртый. И всё‑таки он дышит…
Выпуск 4
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
В конце 1970‑х годов в музыкальном классе Гнесинского института разыгралась сцена, достойная пера Достоевского. Молодой баянист Фридрих Липс, уже известный виртуоз, но всё ещё заложник репутации «народного» инструмента, играл странную музыку. Напротив него сидела хрупкая женщина с пронзительным взглядом — София Губайдулина.
Внезапно она прервала игру и указала на баян, который в те годы по большей части считался не более чем безделушкой для частушек в сельских клубах.
«Знаете, за что я полюбила это чудовище? — спросила она. — За то, что оно дышит».
Композитор искала не просто тембр, а дыхание духа. И обрела его в звучании нового для себя инструмента. Если у фортепиано звук рождается от удара и обречённо затухает, у баяна есть лёгкие. Натяжение меха — вдох, сжатие — выдох. Он пульсирует. Дышит. Губайдулина сделала для баяна то, что Бетховен и Рахманинов — для фортепиано, а Паганини — для скрипки. Сочинив «De profundis» («Из глубины взываю к Тебе, Господи»), она вскрыла анатомию инструмента и постигла его дух. И статус баяна изменился навсегда.
В пьесе — три круга развития. Первый — бездонное страдание, тяжёлый, хриплый вздох нижних регистров. Второй — мучительное восхождение, попытка вырваться из тисков. Третий — сияние милости, тончайший, почти неземной звук, где материя, преодолевая земное притяжение, превращается в чистый свет.
Для Губайдулиной баян стал проводником из бездны к Богу. Она использовала способность инструмента тянуть звук бесконечно долго, создавая ощущение остановившегося времени. Но главная тайна ждала впереди.
Через три года Губайдулина напишет партиту «Семь слов Христа» (для виолончели, баяна и струнного оркестра) и отдаст баяну роль, которую никто ранее не смел ему доверить: голос Всевышнего. Движение сочинения направлено к финалу, к сакральной фразе: «Претерпевший же до конца — спасётся». В этот момент баян не просто звучит: он молится.
И сегодня, когда в сочинениях Губайдулиной для баяна мех инструмента на секунду замирает, кажется, что время останавливается. А потом баян делает вдох — и мир оживает снова. Ибо, как сказала София Асгатовна, смотря в глаза своему «чудовищу»: «И всё‑таки оно дышит».
