Бетховен. Седьмая симфония
Выпуск 62
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
Под занавес 1813 года состоялся один из самых успешных концертов в жизни Бетховена. Зал Венского университета ломился от публики: благотворительный вечер в пользу инвалидов войны был посвящён победе над Наполеоном. В звёздном оркестре, которым дирижировал Бетховен, сидели едва ли не все знаменитые музыканты Вены. Наибольший энтузиазм вызвал финальный номер — «Победа Веллингтона, или Битва при Виттории». В ней Бетховен задействовал специальные машины, которые воспроизводили гром пушечных залпов и ружейных выстрелов.
За громом не все расслышали главное музыкальное событие вечера — премьеру Седьмой симфонии.
Почти все комментаторы восприняли её как загадку. Бетховен никогда не объяснял, что он хотел сказать этой музыкой, а слушатели были уверены, что за прозрачной сетью нот прячется некий замысел. Ни одна другая симфония Бетховена не порождала столько трактовок. Одни полагали, что это картина революции, другие — что это музыкальная баталия, третьи слышали в ней осенний сельский праздник.
Пожалуй, ближе всех к истине подошёл Рихард Вагнер. Однажды, когда Ференц Лист играл ему своё переложение Седьмой симфонии для фортепиано, он не удержался и пустился в пляс. «Апофеоз танца» — этими двумя словами Вагнер охарактеризовал суть симфонии. И действительно: трудно назвать другую симфонию, которая излучала бы такую мощную энергию ритма. В Седьмой Бетховен иногда будто специально пишет незамысловатые мелодии и гармонии, чтобы ритмическое начало доминировало.
Именно так звучит начало второй части — знаменитого Allegretto. Мелодия топчется на одной ноте 12 раз, два простейших аккорда сменяют друг друга. Все ради того, чтобы почти шаманская магия ритма завладела нашим слухом.
Эта часть сразу зажила отдельной жизнью. На премьере венская публика попросила повторить Allegretto — тогда ещё не считалось зазорным аплодировать между частями. В последующие годы часть обрела такую популярность, что иногда её даже вставляли в другие симфонии Бетховена.
О смысле этой музыки тоже было много споров. Одни утверждали, что это траурное шествие — но тогда непонятно, почему Бетховен поставил обозначение Allegretto, то есть «довольно весело». Другие уверяли, что это военный марш — но для марша темп, наоборот, слишком медленный. Вообще сочетание ремарки «довольно весело» и сумрачной музыки выглядит неразрешимой ироничной загадкой. Любое объяснение кажется ущербным.
Возможно, секрет Allegretto и всей Седьмой симфонии кроется в том, что… никакого секрета нет. Во многих рецензиях на симфонию бросается в глаза одно и то же слово «безумный». «Бетховен вполне созрел для сумасшедшего дома», это «музыкальное сумасбродство», «порождение возвышенного и больного ума». Ромен Роллан услышал в симфонии «безумное расточительство могучих, нечеловеческих сил — расточительство без всякого умысла».
Возможно, симфония казалась людям безумной именно потому, что они не находили в ней умысла. Бетховен умел создавать чистую музыку — ту, что говорит лишь сама за себя и не нуждается в объяснениях. Притягательность Седьмой симфонии заключена в самих нотах и в заряжающей их энергии танца. И никакие литературные объяснения не способны ни сравниться с этой магией, ни разрушить её.
