Мосолов. «Завод»
Выпуск 58
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
В 1927 году советская страна готовилась отмечать десятилетие революции. К юбилею Большой театр заказал молодому композитору Александру Мосолову балет «Сталь». Спектакль так и не поставили, но неудача обернулась для автора самым большим успехом в жизни. 4 декабря в Колонном зале Дома Союзов исполнили оркестровую сюиту из «Стали». Одна из частей — трёхминутная миниатюра под названием «Завод» — оказалась настоящей бомбой, причём сдетонировала она дважды, сначала взорвав весь музыкальный мир, а затем и жизнь самого композитора.
«Завод» постоянно звучал в Европе и Америке, его играли лучшие дирижёры и оркестры планеты. Он стал лицом советского искусства. Критики сразу же предложили термин для обозначения нового стиля — музыкальный конструктивизм. В те годы во славу фабрик и машин писали поэмы и философские трактаты. Великий скульптор Владимир Татлин всерьёз полагал, что современная фабрика представляет собой высший образец оперы и балета.
В том же 1927 году в Париже Сергей Прокофьев сочинил балет «Стальной скок». Самым известным номером стала «Фабрика», похожая на мосоловский «Завод», но уступившая ему в популярности. Прокофьев не преминул охаять музыку конкурента: «в ней ужасно мало материала, да и кроме того, постоянно повторяющиеся такты меня раздражают». Как часто бывает, ругая, он сформулировал самое важное: именно повторяющиеся элементы и есть основа музыкального конструктивизма.
Несколько звуковых моделей крутятся, причудливо сочетаясь между собой — как настоящий заводской механизм, причём изощрённый, ведь иногда звучат 15 моделей сразу. Ноты строятся в ряды по шестеро — точь-в-точь как шестерёнки. Машина заводится, к реву оркестра присоединяется грохот железного листа, и, наконец, над всем этим роем рычагов и колес вздымается голос завода, его душа — заводской гудок.
Пьеса стала манифестом, в котором гигантский оркестр провозглашает идею индустриализации. Завод — её герой, её идеал, и он настолько осязаем, что обретает лицо. Становится личностью. Публика 20-х просто не могла не полюбить эту музыку, которая поражает своей реалистичностью и так быстро кончается, что невольно хочется слушать её ещё и ещё. Мосолов создал аттракцион для слуха.
Успех Мосолова раздражал консервативных коллег. На него обрушилась лавина критики. Его лишили работы, его музыку прекратили играть, ноты перестали печатать. Только усугубляя своё положение, Мосолов написал эмоциональное и гордое письмо Сталину. Ответа не было. В 1937 году Мосолова арестовали. После выхода на свободу ему ещё много лет было запрещено жить в крупных городах.
Жизнь Мосолова оказалась рассечена пополам: 37 лет до ареста и 36 после. Внешне всё оставалось прежним — он просто писал музыку. Но сама музыка изменилась до неузнаваемости. Крайний авангардист стал до крайности ординарным советским композитором. Набирая номер какой-нибудь чиновничьей конторы, он говорил: «Звонит покойный Мосолов».
В огромном списке его сочинений напротив половины опусов стоит слово «чемодан». В коричневом чемодане Мосолов хранил партитуры. Однажды в его дом забрались воры: не пропало ничего, кроме чемодана, а с ним квартиру покинули целые часы так никогда и не прозвучавшей музыки. До сих пор учёные строят догадки о том, кому и зачем понадобился тот чемодан. Он может всплыть в любой момент — и тогда, вероятно, историю советской музыки придётся отчасти переписать. Но даже если чемодан пропал навсегда, Мосолов останется автором одного шедевра, который уже никто не сможет у него украсть.
