Скрябин. Вторая симфония
Выпуск 46
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
До мажор, задействующий только белые клавиши фортепиано, издавна считается тональностью света. Логично, что особенно его любили в эпоху Просвещения. Когда пришло время романтизма, без трагедии, минора и чёрных клавиш было уже не обойтись.
На закате этой эпохи на свет появился уникальный композитор, который поставил своей целью окончательное и бесповоротное преодоление трагизма. Его звали Александр Скрябин. Он создал свою философскую систему и высшим благом объявил свободную игру творческого духа. Но чтобы освободиться и отправиться в творческий полёт, человек должен сначала преодолеть в себе трагедию, избавиться от зла, тягот и сомнений. Именно этот путь, составляющий, по Скрябину, смысл жизни, и стал скрытым сюжетом его Второй симфонии. В ней нет программы, у неё нет названия, но идея пути, заложенная автором, считывается и без слов.
Скрябин писал Вторую симфонию на заре нового века, в 1901 году. В Московской консерватории его ждали ученики, в Екатерининском институте — ученицы, дома — любимая жена Вера Исакович и три дочки. Но для Скрябина не было ничего важнее творчества. Как только начались каникулы, он уехал на дачу, чтобы сосредоточиться на симфонии. Замысел был грандиозным: исполнение Второй симфонии занимает почти час.
Огромный путь, который музыка преодолевает за это время, когда-то проложил Бетховен в Пятой симфонии — и он же назвал его путём «от мрака к свету». Скрябин ничуть не стеснялся сходства — он даже избрал те же тональности, что и Бетховен: до минор как символ мрака и до мажор как синоним света.
Парадоксальным образом дерзновенность, полётность и абсолютная свобода сочетались в эстетике Скрябина со строгой классической формой. Он знал, что настоящий полёт невозможен без надёжного летательного аппарата, — и таким аппаратом стали для него законы формы, изобретённые в эпоху Просвещения.
Но музыкальный язык Скрябина был настолько свежим, что даже чёткая форма не помогла современникам сразу понять Вторую симфонию. Композитор Антон Аренский писал: «По-моему, в афише грубая ошибка: вместо слова „симфония“ нужно было напечатать „какофония“».
Премьера вызвала, по словам Скрябина, «переполох» — и ворох критических статей в прессе. Рецензенты, как будто выбирая меньшее из двух зол, отдавали предпочтение Первой симфонии Скрябина — куда более традиционной. Зато спустя десять лет, когда Скрябин ушёл далеко вперёд в своих открытиях, критики стали убеждённо хвалить Вторую симфонию — теперь объявляя её образцом ясности и гармоничности.
Но нашлись и те, кто сразу увидел в Скрябине пророка. Директор Московской консерватории Василий Сафонов, который продирижировал премьерой в Москве, высоко поднял над головой партитуру и сказал оркестрантам: «Вот ваша новая Библия».
Позднее, оглядываясь назад, сам Скрябин видел во Второй симфонии недостатки: «Мне нужно было тут дать свет, — писал он. — Свет и радость… Вместо света получилось какое-то принуждение… парадность… Свет-то я уже потом нашёл».
Но дорогу к этому свету Скрябин проложил именно во Второй симфонии. Её триумфальный финал в до мажоре сработал как клавиша вселенского выключателя: в поздние годы Скрябин полностью отказался от любых минорных тональностей. Его стихией стал тот самый полёт свободного духа, который не оставляет места страданиям. Так в истории русской музыки, почти всегда тяготевшей к минору, появилась ослепительная вспышка по имени Александр Скрябин.
