Голейзовский — вне позиции
Выпуск 12
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
Касьян Ярославич Голейзовский — один из самых недооценённых хореографов, почти не имел возможности воплощать свои замыслы, а от того, что он поставил, сегодня остались лишь фрагменты. Он был чрезвычайно разносторонним человеком — полиглотом, поэтом, скульптором, играл на музыкальных инструментах… Но любовь к танцу перевесила.
Голейзовский танцевал в кордебалете Большого совсем недолго. Сильнейшее влияние на юного танцовщика в начале XX века оказали ниспровергатели основ — Фокин, Горский и сама Айседора.
Тяжёлые послереволюционные годы стали для Голейзовского самыми счастливыми в творческом отношении и плодотворными. В отличие от многих коллег, Голейзовский не пытался эмигрировать и просто продолжал работать — посреди разрухи, в неотапливаемых рабочих клубах. Но даже в таких условиях к нему шли артисты из труппы Большого. Он ставил — в основном миниатюры, короткие эмоциональные зарисовки. На репетициях просил артистов не повторять движения, а изобразить «ветерок» или «полёт птички». Верность такой форме балетмейстер сохранил на всю жизнь.
Среди его поклонников оказался даже нарком Луначарский, и по его протекции Голейзовский вернулся в Большой театр уже в качестве хореографа. Правда, он там не задержался: не вписывался в официальное искусство. Его первая работа — балет «Иосиф Прекрасный». Только такой наивный и далёкий от политики человек, как Голейзовский, мог решиться в те годы поставить спектакль на ветхозаветный сюжет. «Иосифа» раскритиковали и сняли с афиши. А его «Половецкие пляски» в опере «Князь Игорь» вызывали фурор на всех гастролях. Сохранился до наших дней и роскошный «Цыганский танец», поставленный им для балета «Дон Кихот».
В дальнейшем Голейзовский ещё будет возвращаться в Большой, но в основном его жизнь была на чемоданах. Он брался за любую работу, ставил танцы в кинофильмах «Цирк» и «Весна».
В 60‑е начался своего рода ренессанс Голейзовского, и снова творческим топливом для него служили артисты Большого: он поставил номера для юных Максимовой и Васильева. В тот же период появилась одна из его самых изысканных постановок в Большом — «Скрябиниана» на музыку любимейшего им композитора.
Кто угодно на месте Голейзовского ожесточился бы и разочаровался в профессии, но у него по‑прежнему горели глаза, он увлечённо рассказывал. Все, кто общался с Голейзовским на репетиции или в жизни — а рабочие контакты перерастали у него почти всегда в дружеские — отмечали его доброту и бесконечную душевную щедрость. Не функционеры от искусства, а коллеги по цеху обращались к нему: «Мастер».
