Стравинский. «Гимн новой России»
Выпуск 50
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
Песня бурлаков на Волге, которую принято называть по первой строке текста «Эй, ухнем!», уже в конце XIX века воспринималась как символ русского характера. Особенно актуальной она стала в год первой русской революции. Тогда многие концерты начинались с гимна. Но знаменитый дирижёр Александр Зилоти решительно отказывался исполнять в революционное время «Боже, царя храни». Музыкальный критик Владимир Стасов вспоминал: «Третьего дня вечером прибежал Зилоти к Глазунову и говорит: „Мне ряд концертов надо начинать „гимном“, а я не хочу. Мне надо, мне хочется начать чем-то другим. Сделай мне, Саша, великую великость. Напиши сейчас же Эй, ухнем! на оркестр».
Спустя 12 лет грянула вторая революция, и ситуация повторилась с поразительной точностью. Сергей Дягилев привёз свою знаменитую труппу в Рим — там, в театре Костанци, должен был состояться «парадный спектакль» в пользу Итальянского Красного креста. Во время Первой мировой войны в странах, втянутых в конфликт, действовало правило: перед концертом должны исполняться национальные гимны государств, представители которых участвуют в мероприятии. С итальянским гимном проблем не было. А вот на родине Дягилева в те дни происходили события, которые заставили его задуматься: 15 марта император Николай II отрёкся от престола, на следующий день его примеру последовал младший брат, Михаил Александрович. Россия перестала быть империей. Исполнять в такой ситуации «Боже, царя храни» было бы нелепо. Игорь Стравинский пишет:
«Надо было найти выход из положения. Дягилеву пришло в голову открыть спектакль русской народной песней. Он выбрал знаменитую Песню волжских бурлаков. Её должен был исполнять оркестр, а инструментовки не существовало. Дягилев умолял меня срочно этим заняться. Мне пришлось взяться за работу, и накануне торжественного спектакля я просидел всю ночь напролёт у рояля, инструментуя эту песню для духового оркестра. Я диктовал Эрнесту Ансерме партитуру аккорд за аккордом, интервал за интервалом, а он записывал её».
Свою работу Стравинский провозгласил ни много ни мало «Гимном новой России».
Прошёл почти весь XX век, и только в конце его музыковеды обнаружили, что за несколько дней до римского концерта дискуссия о гимне развернулась в петроградском журнале «Музыкальный современник». Главный редактор, сын великого композитора Андрей Римский-Корсаков тогда заявил, что новым гимном должен стать «напев, отражающий исполинский лик народа» и добавил: лучшая основа будущего гимна — песня «Эй, ухнем!».
Тогда же французский писатель Поль Моран зафиксировал в дневнике сенсационную информацию: якобы Михаил Родзянко, глава Государственной думы и дальний родственник Дягилева, телеграфировал ему в Рим и предложил пост министра изящных искусств в правительстве. Далее Моран пишет: «Стравинскому заказали национальный гимн на тему волжских бурлаков».
В этой детективной истории много загадок. Как идея, высказанная в музыкальном журнале, могла завоевать умы политиков и дойти до Дягилева всего за 4–5 дней? Почему Стравинский умалчивал о заказе? Ни подтвердить, ни опровергнуть эту версию сегодня невозможно. Но даже если Стравинский действительно выполнял госзаказ, оставаться в статусе гимна его оркестровке предстояло недолго. Та «новая Россия», для которой он писал, просуществовала всего полгода.
Впрочем, Стравинский нашёл выход: несостоявшийся гимн он сделал своим главным концертным бисом. Вплоть до старости он дирижировал этой маленькой композицией, появившейся за одну ночь благодаря стечению неповторимых обстоятельств.
