Чайковский. «Манфред»
Выпуск 38
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
Манфред — загадочный герой одноимённой поэмы Байрона — жил в горах в гордом одиночестве, и Пётр Ильич Чайковский его самого сравнивал с горой, называя «Эльбрусом среди людей». Может быть, поэтому и симфония «Манфред» оказалась настоящей скалой. Это самая продолжительная симфония Чайковского: партитура растянулась на 1666 тактов, а её исполнение занимает даже больше времени, чем прочтение поэмы. В ней задействован самый большой оркестр, встречающийся у Чайковского, а в её первой части находится самая громкая кульминация во всей его музыке. Настолько громкая, что друг композитора, критик Герман Ларош после премьеры иронически написал: «Для чего эта первая часть инструментована так громко? Разве Манфред терпел кораблекрушение или бомбардировал Париж?»
Симфония всегда вызывала противоречивые оценки. Дирижёр Артуро Тосканини считал её лучшей у Чайковского, его коллега Леонард Бернстайн называл её «мусором», а Евгений Светланов иногда менял нотный текст по своему усмотрению, поскольку считал финал не вполне удавшимся. И сам Чайковский относился к ней двояко. Закончив работу, он написал: «Я думаю, что это моё лучшее симфоническое сочинение». А уже через полгода заявил: «Это произведение отвратительное, и я его глубоко ненавижу». Дух Манфреда, раздираемого противоречиями, будто проник не только в партитуру, но и в голову её создателя.
Литературную программу Чайковскому предложил Милий Балакирев — петербургский композитор и учитель по призванию. Сначала Пётр Ильич не чувствовал никакого влечения к сюжету. Но Балакирев продолжал настаивать, и Чайковский купил томик Байрона, чтобы вчитаться в текст поэмы. Вскоре он отправился в швейцарский Давос, где простился со своим умирающим другом — 29-летним скрипачом Иосифом Котеком. Неизвестно, что изменило его настрой — воздух гор, где обитал Манфред, дыхание смерти или что-то иное, — но, вернувшись в Россию, он загорелся идеей симфонии.
«Никогда в жизни я так не старался», — писал Чайковский. Своей покровительнице Надежде фон Мекк он признавался: «Вещь имеет столь трагический характер, что и я обратился временно в какого-то Манфреда». У Чайковского и его героя было немало общего: острое чувство одиночества, представление о роке, преследующем человека, и жажда ответить на главные вопросы бытия.
Каждая часть симфонии предварена словесным описанием. Причём Чайковский не просто воспроизвёл текст Балакирева, но добавил в него важные акценты.
Например, в конце балакиревской программы значится: «Смерть Манфреда», а в партитуре — «Смерть и прощение Манфреда». При этом в музыке всё гораздо сложнее: вместе с церковным органом и просветлёнными гармониями звучит подлинная средневековая мелодия Dies irae, которая в XIX веке стала общепринятым символом смерти и Страшного суда. Вопрос, прощён ли герой, повисает в воздухе.
Позднее Чайковский был убеждён, что именно финал стал его главным провалом в работе над «Манфредом». Неудовлетворённый собой, он порывался уничтожить симфонию, — но всё-таки сдержался. В истории музыкальной культуры эта партитура осталась грандиозным и противоречивым памятником романтизма — таким же противоречивым, как её герой. Но главное: даровав «прощение» рукописи, как и Манфреду, Чайковский сохранил для нас час своей музыки. И сегодня каждый может отвергнуть её или, вслед за Тосканини, признать лучшей симфонией Чайковского.
