Табула четвёртая. Да идите вы в… консерваторию
Выпуск 4
В соответствии с требованиями РАО нельзя ставить на паузу и перематывать записи программ.
«Лист был страшен: лицо яростное, мефистофельское. Он кричал ученикам: „Я с вас денег не беру, а вы приходите стирать здесь грязное бельё! Я не прачка; да идите вы все… в консерваторию…“», — о звезде вспоминал русский пианист и дирижёр Александр Зилоти. Он три года занимался с Листом в его маленьком Эдеме — знаменитой вилле Альтенбург в Веймаре. Чем же гуру так не угодило профессиональное музыкальное образование?
Ференц Лист был, по сути, самоучкой. Играть по нотам научил отец — обычный любитель музыки с необычными амбициями. Житель венгерской глубинки привёз сына к лучшему педагогу Вены Карлу Черни. Тот увидел мальчика, который «качался на стуле, как пьяный. Игра его была неровной, нечистой и сбивчивой. Он бросал пальцы на клавиши как попало, а с листа играл как дикарь». Несмотря на это, Черни сразу увидел в бледном худеньком парнишке будущего пианиста. Уже через год «маленькое чудо» давало концерты в Вене, а через полтора — в Аугсбурге, Страсбурге, Мюнхене.
Из письма Адама Листа:
«Успех огромный. В столице Баварии нас сразу же попросили устроить второй концерт. Было столько народу, что из-за недостатка мест пришлось закрыть кассу!..»
Король удостоил особой чести — поцеловал «малыша». А малышу уже 12, и вместе с отцом он готовится штурмовать столицу Франции.
Увидеть Париж и умереть. Так думали европейцы уже в 20-е годы XIX века. Всё самое лучшее, модное и передовое — в городе мечты. На улицах газовые фонари, и ночью светло как днём. Огромные торговые пассажи со стеклянной крышей, а в них платья, шляпки, башмаки… В городе много музыкантов, которых готовит консерватория. Да ещё с необычными бонусами: бесплатное обучение плюс стипендии лучшим студентам. Вот туда и хотел Адам Лист устроить своего сына. Конечно же, такого вундеркинда возьмут сразу. В приподнятом настроении отец и сын отправились на встречу с директором Луиджи Керубини. То, что случилось дальше, Ференц запомнил на всю жизнь.
«После четверти часа мучительного ожидания нам предложили войти в кабинет. Оказалось, что есть препятствия моему приёму — закон, который не допускал к обучению в консерватории иностранцев. Это было как удар грома. Я дрожал всем телом. Отец упорствовал, умолял, и я пытался пробормотать несколько слов, но… всё было потеряно, даже честь. Моим стенаниям не было конца. Рана оказалась слишком глубокая, и она ещё долго кровоточила».
Эта рана кровоточила до самой смерти Ференца Листа — тот, кто завоевал всех и всё, не смог покорить консерваторию. В минуты ярости в его лице появлялось что-то мефистофельское, и он кричал ученикам: «Вам у меня делать нечего, лучше ступайте к другому учителю или… в Консерваторию…»
